July 6th, 2017

Вот да! Да, да, да!

http://synthesizer.livejournal.com/1694014.html

Роман писателя Сорокина «Теллурия» напоминает мне красивую шкатулку, украшенную тонкой резьбой по мамонтовой кости и перламутровыми инкрустациями. Вот сценка с пастушкой, вот с сатирами, вот с нимфами, вот с кентаврами, вот кентавры с нимфами… или сатиры с пастушками… Откроешь эту шкатулку крошечным резным ключиком, а в ней пустота. Только смятая квитанция за электричество валяется, да старый трамвайный билет, да презерватив с просроченным сроком годности на пожелтевшей бумажной упаковке еще советского производства.

***
Непоследовательно прочел повесть Сорокина «Метель». Непоследовательно в том смысле, что сначала бросил читать на самой середине, а через несколько дней все же решил дочитать. Хорошо пишет писатель Сорокин. Язык хороший, добротный. Вот раньше говорили ругательно – суконный язык. И зря говорили. Это, смотря какое сукно. Вот у Сорокина – высшего качества материал. Ежели из такого материала сшить шинель – ей сносу не будет. Спинка от Чехова, лацканы от Бунина, а воротник от Толстого. Радует глаз. Со всем тем, я, когда перевернул последнюю страничку моей электронной книжки, отчего-то вспомнил концовку одного старинного анекдота про попа и бизнесмена «- Батюшка! Ну, вот я - не пью, не курю, работаю как вол, жене не изменяю! Неужели я неправильно живу?! - Отчего же? Правильно, сын мой. Но зря». Хорошо пишет писатель Сорокин. Правильно, но…

***
Что ни говори, а писатель нормального человека – это, конечно же, Чехов. Достоевский же, и, тем более, Сорокин – это писатели курильщика. Причем, в случае Сорокина, это даже не курильщик табака.

***
Начало первой главы «Мертвых душ» таково, что хочется обнять, прижать к себе и поцеловать каждое из него предложение. Даже каждое слово.

***
Настоящие стихи должны рвать аорту как Тузик грелку.

***
Прочел воспоминания Лидии Чуковской о Т.Г. Габбе. Читал и страшно завидовал кругу общения этих людей. Ужасные времена, ужасные. Зато круг… Сравнил со своим кругом. Тоже, конечно, круг, в смысле геометрии, но точнее было бы назвать его по-другому – прорубь.

***
Сто или даже двести лет не перечитывал «Вино из одуванчиков». Уже и забыл, что Машину Счастья изобретал человек по имени Лео Кауфман. Еврей. Это логично. Еврей не умеет быть счастливым. Только тот, кто сам не умеет быть счастливым и возьмется делать такую машину. Счастливому человеку она не нужна. Вот русский тоже не умеет быть счастливым*, но он ее делать не станет. Он будет изводить себя вопросами – что такое счастье, имеет ли он на него право, зачем к нему стремиться и что будет, если его достигнуть. Честно ли это – быть счастливым, когда все вокруг несчастны…
Тут еврей ему скажет:
- Толик**, сколько можно херней страдать? Ты обещал к Машине сделать такую крошечную шестеренку, которая будет переключать из положения «сиюминутное счастье» на «постоянное счастье». Давай, делай, а то мы с тобой так и не продвинулись дальше блока удовлетворения естественных потребностей.
Русский почешет затылок и ответит:
- Лёва, ну за каким тебе «постоянное счастье»? Вдруг оно будет мучительным или хрупким или вовсе бабьим? Счастье должно быть безграничным. Кстати, ты когда-нибудь думал о границах счастья? Это высокие-превысокие горы или берег бескрайнего океана или…
Тут еврей ему… Через час выпьют даже ту водку, которую оставили на утро опохмелиться, в комнате накурят так, что хоть топор вешай, с грохотом полетят стулья и соседи будут стучать по батарее и кричать, что уже второй час ночи, сколько можно, поимейте совесть и они уже вызывают милицию.
Еще через час приедет милиция, а еще через полчаса Лева и Толик будут лежать на лавках в обезьяннике и, охая, потирать намятые милиционерами бока.
Дежурный милиционер, старший лейтенант Пилипенко, зевая, будет составлять протокол, и предвкушать, как он вернется с дежурства, выпьет положенные сто грамм, навернет тарелку борща, объест мясо с сахарной кости, обсосет ее и завалится спать под горячий, как печка, бок к своей Гале…
В обезьяннике снова заспорят, зашумят и тогда он, не отрываясь от протокола, крикнет в пространство перед собой:
- Вот щас кто-то у меня люлей-то огребет, если не угомонится!