Ella (mi_ze) wrote,
Ella
mi_ze

Categories:

Татьяна Щербина о Лилиане Лунгиной ("Знамя" № 8)

Если среди моих френдов есть еще не видевшие "Подстрочник" - посмотрите обязательно!
Да, Лилиана Лунгина - ТИТАН. Сын, Павел Лунгин ("Свадьба", "Остров", даже "Такси-блюз" - "Царь" не смотрела) - не знаю, как насчет инопланетян, о которых говорит Щербина, но он, по-моему, до матери сильно не дотягивает. Мне кажется, его фильмы были бы совсем неинтересны без гениального Мамонова. А мама его - поразительная, удивительная.

Татьяна Щербина:
Я почему-то уверена, что то место, где обитает сейчас Лилианна Зиновьевна Лунгина мне подходит, что оно мне понравилось бы. Тем более что перед тем как отправиться отсюда туда, она захотела со мной попрощаться и поделиться своим решением. А это было решение.

Мы жили недалеко друг от друга, у Лунгиных я бывала часто. Когда-то по приглашению старшего сына Л.З. Паши — Женя, младший сын, жил тогда в Париже, потом я сама жила в Париже и там мы с Женей общались, потом я вернулась в Москву, вернулся и Женя, а в Париж отправился жить Паша. Все это никак не было связано между собой, но факт тот, что связь с Францией, где Лилианна Зиновьевна провела детство, никогда для нее не прерывалась. Туда эмигировали ее ближайшие друзья, а когда стало можно, ездили и они с Семеном Львовичем, и вот дети выбрали то же направление. Женя — потому что женился на француженке, Паша со своей русской женой просто уехал в Париж и там вдруг нашел себя. До Парижа он много лет писал сценарии к третьесортным фильмам и на вопрос о работе отвечал: “А, халтурой занимаюсь”. Казалось, у него нет никаких творческих амбиций, что ему одно удовольствие — купаться в ауре исключительных, человечески и творчески, родительских друзей, и своих таких же, тут он продолжал семейную традицию. И вдруг откуда ни возьмись — “Такси-блюз”. Париж пробудил в нем режиссера. И Женя в Париже снял фильм, получил за него какие-то призы, а вернувшись домой, увлекся дружбой, открытием людей (он когда-то привел ко мне малоизвестного тогда Виктора Пелевина) и — обожал родителей. Эта неамбициозность Лилианны Зиновьевны как бы стала семейной атмосферой, но — напомню: она — титан, он — божество, а дети (с разницей в возрасте в десять лет) — инопланетяне, чужие здесь. Им надо специально искать, придумывать или наткнуться однажды на клад с ключами от среды обитания. Потому что сопротивление среды инопланетянам велико. И Паша его сломил, а Женя — нет. Труднее многих им было, поскольку своя, домашняя среда была самодостаточна, как эти будущие социальные сети, в которых люди днюют и ночуют, ощущая в том смысл жизни. (Это она ЖЖ имеет в виду, в котором мы с вами "днюем и ночуем")

Все поколения — Пашиных друзей, Жениных, родительских — встречались в доме на Новом Арбате, не чувствуя барьера “отцов и детей”, поскольку сама Лилианна Зиновьевна была человеком без возраста. Мы с ней подружились. Так вышло, что Лунгины всегда располагались где-то очень близко: моя соученица по школе — дочь соавтора С.Л., мой друг — одноклассник и (в прошлом) друг Паши, куча общих знакомых, а “Карлсон” и “Посторонним вход воспрещен” создавали эффект всегдашнего, с рождения, знакомства. Потом, студенткой, прочла “Пену дней” Бориса Виана. Сперва по-французски (Франция тоже роднила, я училась во французской спецшколе, потом в МГУ по специальности “французский язык и литература”), преподаватель спросил меня, как бы я это перевела, учитывая, что роман — сплошное словотворчество. Абсолютно непереводимо, — ответила я. Тогда он принес мне только что вышедшую “Пену дней” (он был редактором книги, потому питал особый интерес) в переводе Лунгиной. Я читала и не могла поверить в саму возможность так перевести всю эту игрословицу, будто роман был
написан прямо на русском языке. И вот, я становлюсь завсегдатаем дома, и Лилианна Зиновьевна постепенно рассказывает мне будущие фильм и книгу “Подстрочник”, то есть свою жизнь. Я спрашиваю ее: “Как же вы не боялись, оказавшись в сталинском СССР, жить так, как вы жили?” — “А я не знала, что надо было бояться, я же выросла во Франции и была уверена, что в любой ситуации можно вести себя достойно, страх не успел в меня впитаться”. Я влюбилась в ее жизнь. Написала о ней в одном журнале, и был это 1996-й, наверное, год, когда все уже сочли, что “вести себя достойно в любой ситуации” — раз плюнуть. Под “достойно” понималось, что ни за какие твои слова и поступки власть тебя не накажет. Но все оказалось сложнее — история со всеми крепостническими привычками, впитанными поколениями, нагнала. Да и вообще — Время расставляет алтари и требует, иногда очень жестко, складывать туда свои жизни. Фильм Олега Дормана о Лилианне Лунгиной вышел вовремя: как раз к 2009 году — опробовав рецепты “как стать миллионером”, “как располагать к себе людей”, “как вылечить все болезни”, все поняли, что это те же алтари, птицефабрика, а не жизнь вольной птицы. Лилианна Зиновьевна жила весело, играючи, счастливо — наперекор непрестанной вьюге и долгой полярной ночи, подкарауливавшим за углом вампирам и зомби — вместе со своим домашним ополчением бравых и талантливых.

Олег снимал этот фильм при мне, дневал и ночевал в доме своего учителя, Семена Львовича, к тому времени уже покойного. Он бредил Лилианной Зиновьевной, хотел выспросить у нее все, и снимал, чтоб сделать из ее монолога фильм. Тогда, в 1997 году, идея такого фильма казалась сомнительной. “Говорящие головы” через пять минут набивали оскомину: нужна картинка, динамика, быстрые переходы, острые сюжеты. А в нулевые годы телевидение вообще не могло себе вообразить — ни один канал, куда обращался Олег, — что пожилая переводчица, не модель какая, будет рассказывать свою историю. Олег показывал мне фильм частями, дома, рассказывая, как накопил денег на очередную поездку — надо ж снять места, где жила его героиня, а оплачивать расходы некому. Закончил фильм и нагло заявлял: да, я настаиваю, чтобы показаны были все пятнадцать серий. Его держали за сумасшедшего. И вдруг произошло чудо.

С помощью Олега, его машины — видеокамеры — Лилианна Зиновьевна рассказала как бы само устройство жизни, ее собственная была только сюжетом, фактурой. Эти пятнадцать вечеров стали явлением deus ex mahina. Я смотрела фильм по телевизору второй раз, хотя что значит второй — просто опять и опять общалась с Лилианной Зиновьевной. Она — оттуда — разговаривала со мной — здесь. Я снова оказывалась в ее квартире со старинной мебелью. В гостиной, когда много гостей, накрывался стол, на кухне, среди живописного беспорядка, сидели вдвоем, впятером, а в ее кабинете за закрытой дверью говорили только однажды.

Женя позвонил мне в одиннадцать вечера. — Мама просит, чтоб ты пришла. — Жень, давай потом, поздно уже. — Мама очень просит.

Женя сам был удивлен этим внезапным маминым порывом, но, зная, что раз просит, значит, действительно нужно, настаивал. Я собралась и пошла, от меня это пятнадцать минут ходу. Лилианна Зиновьевна провела меня в свою комнату и закрыла дверь. В этот день вышла ее книга “Страхи царя Соломона” Эмиля Ажара (он же Роман Гари), она мне ее подарила. Чтоб подарить свежевышедший труд? — я с трудом верила, что ее охватило нетерпение немедленно поделиться книгой. — Это мой последний перевод. (Ну ясно, что последний, самый новый). Нет, вообще
последний. — Вы не хотите больше переводить? — Я не хочу больше жить.

Она сказала это просто. Я была обескуражена: “Что вы такое говорите, Лилианна Зиновьевна”, но она сразу отмела этот дежурный лепет. — А Женя? А Паша? — Они взрослые, справятся. За Женю я, конечно, волнуюсь, но надеюсь, и у него наладится (Женя тогда только-только встретил свою будущую жену, теперь у них уже двое детей, младшая — Лиля, в честь мамы, а тогда, после развода и Парижа, он был в раздрае). — Но вы же их любите, и они вас, ради них… — Ради них — не получается. Мне скучно без Семена, я хочу к нему. У меня пропало само ощущение, что я живу. Два года уже, с тех пор, как его нет рядом. Больше не могу. — И она вспомнила (это было и в фильме), как они вместе ходили в булочную. “Потому что, кто знает, сколько нам осталось вот так ходить вместе”.

Несмотря на то что это был столь спокойный разговор для столь экстраординарных признаний, я все же не могла понять, что задумала Лилианна Зиновьевна. Не покончить же с собой? Задать такой вопрос было невозможно, но как ни в чем не бывало встать и уйти после услышанного — еще более невозможно. Надо было договорить до конца. — Что вы хотите сделать? — выдавила я из себя. — Ничего. Просто хочу к нему. — Она не сказала “как Бог даст”, поскольку в Бога не верила, но в бессмертие души-то верила, иначе не хотела бы “к нему”. Иначе
хотела бы отсюда — в никуда. Чтоб все кончилось. А она хотела продолжить прерванное. Неизвестно как, известно, что продолжить. Поэт Инна Львовна Лиснянская (для меня тоже “старший проводник”) после смерти своего мужа, поэта и переводчика Семена Липкина, живет тем, что пишет ему стихи — любовную лирику. Он, видимо, ее не зовет — хочет, чтоб она писала еще и еще, а он бы там читал. Когда она все напишет, они и встретятся. В 2009-м она получила премию “Поэт”. Диалог жизни и смерти именно в том году стал слышен, внятен, обнаружилось само его существование, будто новое знание пришло на Землю.

Лилианна Зиновьевна, разумеется, попросила меня не передавать наш разговор Жене. И когда он допытывался, я отвечала, что мы просто разговаривали. На следующий день Лилианну Зиновьевну увезли в больницу. Легкий сердечный приступ, ничего особенного, но Женя счел правильным положить маму в кардиологию. Лучшую в Москве! А еще на следующий день я улетела в Прагу, на зимние каникулы. Жила там у старинного друга, читала “Страхи царя Соломона”, и книга эта как бы продолжала наш разговор с Лилианной Зиновьевной, позвонила в Москву:
Женя сказал, что маму лечат, все в порядке. Я гуляла по этому “самому красивому городу Европы” (как-то спросила, услышав такое определение: “А Париж? Что значит самый?” — “По плотности исторической застройки”, — ответили мне), мистическому городу Кафки, Голема, потом мы поехали путешествовать по стране, где тоже — на минуточку — церковь, убранство которой состоит из костей и черепов — память о чуме — я вернулась в Москву, в тот же день мне позвонил Женя: мама умерла.

Ни от чего. Сердце, которому ничто, вроде, не угрожало. Но оно остановило свою тяжелую мерную работу, выключилось, как можно выключить машину. Оторвался тромб. “Ее убили!” — кричал безутешный сын. И тогда я призналась ему: это было последнее желание твоей мамы. Она хотела поскорее встретиться с твоим папой.

Если бы я не пришла той ночью к Лилианне Зиновьевне, я бы ее уже не увидела. Мы бы не простились так нежно и прекрасно, но главное не это: она подарила мне знание о бессмертии, о том, что и там можно встретиться, ходить, правда, не в булочную, взявшись за ручки, а в какие-то непредставимые пока места. Наверняка интересные. Я писала в газету некролог как объяснительную записку.

Это было первое признание, услышанное мной: “Не хочу больше жить”.
Subscribe

  • ВОЙНА И МИР

    Вчера я пересматривала свою библиотечку с целью, разумеется, сокращения. И наткнулась на английский перевод всем известного романа "Война и…

  • История семьи

    Отрывок 3 Начало Однажды я увидела в магазине, где продаются открытки и разные писчебумажные мелочи, альбом под названием "Расскажи мне, бабушка". О!…

  • К истории семьи, отрывок 2

    По просьбе младшей сестры я пишу воспоминания о нашей семье. Пишу вразнобой, кусками, что в голову придет. Доживу — упорядочу по времени. Я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 48 comments

  • ВОЙНА И МИР

    Вчера я пересматривала свою библиотечку с целью, разумеется, сокращения. И наткнулась на английский перевод всем известного романа "Война и…

  • История семьи

    Отрывок 3 Начало Однажды я увидела в магазине, где продаются открытки и разные писчебумажные мелочи, альбом под названием "Расскажи мне, бабушка". О!…

  • К истории семьи, отрывок 2

    По просьбе младшей сестры я пишу воспоминания о нашей семье. Пишу вразнобой, кусками, что в голову придет. Доживу — упорядочу по времени. Я…